Menu
Поздравление с 9 мая от А.А.Макарова

Поздравление с 9 мая от А.А.Макаров…

Дорогие соотечественники! Сердечно поздравляю вас...

Интервью с А.А.Макаровым

Интервью с А.А.Макаровым

 Интервью с А.А. Макаровым, директором Департамен...

О заседании Правительственной комиссии по делам соотечественников за рубежом

О заседании Правительственной комис…

24 декабря в Министерстве иностранных дел Российск...

Имена в российских загранпаспортах пишут по-новому

Имена в российских загранпаспортах …

В последнее время произошли изменения в правилах т...

Новая Россия: все в наших руках

Новая Россия: все в наших руках

Навряд ли можно найти более противоречивое явление...

И.К. Пaневкин:   «Всесторонняя защита прав и законных интересов российских соотечественников – один из высших приоритетов внешнеполитической деятельности нашего государства»

И.К. Пaневкин: «Всесторонняя защи…

Тезисы выступления исполнительного директора Фонда...

Выступление Министра иностранных дел России С.В. Лаврова на заседании Всемирного координационного совета российских соотечественников, проживающих за рубежом

Выступление Министра иностранных де…

Дорогие друзья, Считаем наши встречи прекрасной во...

Солидарность Русского мира - К итогам 21-го заседания Всемирного координационного совета соотечественников

Солидарность Русского мира - К итог…

14­–15 апреля в Москве прошло 21-е заседание Всеми...

Соотечественникам упростили правила возвращения на ПМЖ в Россию

Соотечественникам упростили правила…

Госдума на заседании 4 апреля приняла во втором и ...

Россия – Израиль: «Крайне полезно сотрудничество в области высоких технологий…»

Россия – Израиль: «Крайне полезно с…

Интервью с Генеральным консулом Российской Федерац...

Prev Next

Первая мировая война в судьбе Вацлава Нижинского

Первая мировая война в судьбе Вацлава Нижинского

Отрывок из книги Ромолы Нижинской

Мы прибыли в Будапешт жарким летним днем 23 июля. В этот вечер разразилась ужасная гроза, почти ураган; были побиты стекла на вилле моих родителей; на базилике Святого Стефана упал большой колокол. «Быть беде», – предрекла старая крестьянка, много лет служившая в нашем доме.

 

На следующий день я прочитала в газетах, что Сербии предъявлен ультиматум. Вечером Вацлав и моя мать отправились в цирк – Вацлав с детства любил клоунов. Я чувствовала усталость и осталась дома. На улицах собрались огромные толпы народа с гирляндами цветов; они пели и танцевали. Незнакомые люди обнимались и целовались. Все походило на национальное торжество. Моя семья вернулась в состоянии сильного волнения. Вацлав рассказывал, как чудесно танцевали крестьяне, и мне с трудом удалось выудить новости. Причиной всеобщего истерического веселья, как наконец объяснил отчим (Вацлав не понял, поскольку не знал языка), было объявление войны.
Следующие дни мы провели с Кирой в саду родительского дома, но даже там ощущалось волнение, царящее в городе. Мимо маршировали бесконечные полки солдат, которых забрасывали цветами толпы женщин и родственников. Все смеялись и неистово махали руками. Вацлав всегда был убежденным пацифистом, резко осуждал войну и всяческое насилие. Политика никогда не интересовала его. Он считал, что любые недоразумения и ссоры могут быть улажены, если у враждующих сторон есть сильное желание к этому и если предоставить другим то же право на счастье, которое мы требуем для себя.
Вацлав и я отправились в город заказать билеты на северный экспресс и там узнали о закрытии восточной границы. Мы немедленно поехали в русское консульство – оно выглядело пустым и покинутым. Долго звонили в колокольчик, наконец, дверь открылась, и швейцар провел нас через анфиладу комнат. Ковры убрали, блестели натертые полы; покрытая чехлами мебель придавала помещению неживой вид.
Стояла жуткая тишина. В опустевшей гостиной консула все было накрыто бумагой. Два больших изображения царя и царицы на стене безмятежно улыбались друг другу. Я подумала, что, пока монархи так спокойны, никакой беды с Вацлавом случиться не может.
Его превосходительство генерал-консул выбежал к нам, протягивая руки и взволнованно говоря, что он уложил все вещи, но до сих пор не получил никаких разумных указаний из посольства в Вене. Там тоже не понимали, что происходит.
«Действительно, границы закрыты, – сказал консул. — Посольство, возможно, будет отозвано в случае ультиматума». Он не знал, сможет ли уехать дипломатическим поездом, поскольку обязан оставаться на посту, пока его не отзовут официально. Он посоветовал нам не волноваться и пожить еще несколько дней в Будапеште, так как поезда забиты солдатами и ехать с ребенком невозможно. Консул обещал, что даст знать вовремя и сделает все от него зависящее, чтобы отправить нас дипломатическим поездом в Швецию, откуда мы легко сможем добраться до России в случае войны, о которой, конечно, и подумать страшно.
Но страшное случилось прежде, чем мы осознали, – весь мир охватил пожар. И бесконечно шли и шли марширующие полки.
Стоя у окна, Вацлав смотрел на улицу. «Эти молодые люди шагают навстречу смерти, а для чего?» – вздохнул он. Я поразилась: почему мой муж думает о совершенно незнакомых парнях? Какое это имеет значение? Почему он не думает о том, что принципиально новое состояние дел в мире может причинить ему беду и повлечь за собой осложнения? Каждый день я делала в характере мужа новое открытие. Вацлав – предельно скромный, начисто лишенный самодовольства – неизменно смущался, если кто-нибудь хвалил его. Все мысли Нижинского были о счастье и благосостоянии других, не только его семьи и друзей, но совсем чужих людей. Я не знала никого, похожего на него.
С утра до вечера я тщетно пыталась найти хоть какую-то возможность уехать из Венгрии — спасения не было: все железнодорожные пути находились в руках военного командования. Наконец, мой дядя Гарибальди де Пульска, президент частной железнодорожной компании, пришел на помощь и обещал переправить нас через южную границу в Италию. Нашей главной заботой была Кира, которой исполнилось всего шесть недель. У нее была кормилица, поскольку у меня пропало молоко, и с ней нас все сразу бы узнали. Кроме того, было опасно путешествовать с маленьким ребенком в ужасающей жаре по странам, находящимся в состоянии войны. Вацлав нервничал, и я считала своим долгом обязательно вернуть мужа его друзьям и его стране.
На следующее утро в дом вошел робкого вида человек в гражданской одежде, говоривший извиняющимся тоном. Было очевидно, что он выполняет чей-то приказ и это его смущает. Он изъяснялся по-венгерски и попросил нас поехать с ним в префектуру полиции. Сердце мое остановилось – чего от нас хотят? В чем дело? Посыльный отвечать отказался. Вацлав устало улыбнулся: «Ничего, не волнуйся, поедем».
Через полчаса мы стояли перед шефом криминальной полиции. На отличном французском он сказал:
«Господин и госпожа Нижинские, именем военного командования я обязан задержать вас и вашу дочь как подданных враждебного государства. Вы все должны оставаться на нашей территории там, куда вас определят до окончания боевых действий. Вы – военнопленные».
– Военнопленные! Невероятно! Это, должно быть, ошибка, – возразила я по-венгерски. – Какое отношение мой муж имеет к войне? Он невоеннообязанный и никогда в армии не состоял. Он освобожден от военной службы как солист Императорского театра. Он величайший танцовщик. Повторяю, наверняка произошла ошибка. Такая цивилизованная страна, как Венгрия, не может так поступить с Нижинским.
Но офицер стоял на своем:
– Мне очень жаль. Это действительно кажется несправедливым, но на войне как на войне. Вы русские. Мы находимся в состоянии войны с вашей страной.
– Не глупите, должен же быть выход. Родственники людей, занимающих высокое положение в обществе, остаются дома и не идут на фронт. Значит, есть возможность и для меня, имеющей родственников при императорском дворе, освободить мужа. Мой дядя – министр иностранных дел.
– Попытайтесь, возможно, вам удастся что-нибудь сделать. Я лишь выполняю данные мне указания.
Нас провели в соседнее помещение, где вручили три красных листка. На каждом стоял номер и имя:
Вацлав Нижинский, Ромола Нижинская, Кира Нижинская. Нам было приказано оставаться в доме моей матери до последующих распоряжений. Каждую неделю мы обязаны были отмечаться в полиции и избегать проходить мимо казарм, укреплений и других сооружений военного назначения. Всякая корреспонденция, конечно, прекращалась.
В полном молчании мы вернулись домой. Лицо Нижинского ничего не выражало, я была подавлена и возмущена. Значит, Вацлаву суждено не только покинуть Русский балет; из-за нашего брака он утратил свободу!
Но мой муж верил в лучшее и сосредоточил все свое внимание на Кире. Казалось, остальное перестало для него существовать. С утра до вечера он не разлучался с малышкой и охранял ее сон. В мансарде на вилле матери, где мы устроили детскую, он скрывался от мира.
Я не оставила надежд на спасение, следовало действовать – и отправилась к моей тетке Поликсене де Пульска, обладавшей большим политическим влиянием, острым умом и владевшей самым знаменитым художественным салоном в стране. Мы вместе обдумывали возможные решения сложившейся ситуации. Ей удалось заставить моего дядю выслать необходимое разрешение для пересечения итальянской границы. Но в тот день, когда мы должны были уехать, моя старая гувернантка, мисс Хегедус, явилась с запиской от моего дядюшки, в которой он предупреждал, что слишком поздно – начальство узнало о наших намерениях; нас арестуют и накажут; безопаснее оставаться в Венгрии, поэтому пришлось отказаться от мысли о побеге.
Каждый день газеты сообщали о новых победах немецкой и австро-венгерской армий. Казалось, к Рождеству все будет кончено, и мы освободимся. Тем временем Кира росла и развивалась, и мы проводили время с ней, гуляя в лесу возле дома.
У Вацлава возникали постоянные трудности с тренировками – он не мог получить разрешения практиковаться в театре или школе. Комнаты в доме были слишком малы. Летом он занимался на большой террасе, но пол ее был выложен камнем, и танцевать там было трудно. Однажды нас вызвали в участок для очередной регистрации. Молодой чиновник в новенькой униформе, чувствуя себя чрезвычайно важной персоной, допросил нас. Когда я назвала свою девичью фамилию, он поднял голову от бумаг и внимательно посмотрел на меня:
– Ромола де Пульска, внучка знаменитого Франсиса де Пульска, основателя венгерской демократии, друга Кошута? Значит, вы венгерка?
– Нет, – был мой ответ, — я действительно внучка Франсиса де Пульска, но теперь я жена Нижинского и русская подданная.
– Вы должны развестись.
– Полагаю, вы здесь затем, чтобы заполнять бумаги на пленников, а не для того, чтобы давать советы, — я повернулась к нему спиной.
На следующий день газеты были полны описанием этого инцидента. Меня называли «предательницей». По словам репортеров, я отреклась от родины и провозгласила себя русской. Многие из знакомых перестали со мной здороваться. Один весьма патриотично настроенный молодой поэт, ранее восхищавшийся Нижинским, плюнул, когда мы проходили по улице. Я чуть не задушила его, а Вацлав спокойно проследовал мимо со словами: «Не принимай это близко к сердцу; их надо пожалеть, они не понимают, что делают. Все это неплохие люди, только поддавшиеся пропаганде». Но я не разделяла его точку зрения.
Моя мать бесновалась, внушая мне, как позорно держать в доме русского, как невозможно для нее, первой актрисы Венгрии, иметь русского зятя. Это вредит и ее карьере, и карьере отчима, в то время работавшего в отделе печати премьер-министра графа Тиса и, конечно, жаждавшего повышения. Таким образом, начались интриги с целью заставить меня развестись с Вацлавом, естественно, не увенчавшиеся успехом. Но выносить постоянные упреки было чрезвычайно тяжело. Теперь я понимала, как нежеланен был Вацлав в доме матери, как его презирали, и он, обладавший тонкой душой, чувствовал это тоже. Нам не разрешалось покидать дом, и мы все больше отгораживались от всех в комнате Киры. Но мать проникла и туда, начав давать указания по воспитанию ребенка, противоречившие и моим, и Вацлава взглядам. Мы хотели, чтобы дочь росла в спокойной обстановке, питалась, спала и играла в определенные часы. Мать же приказывала кормить девочку, как только она заплачет, и качать ее день и ночь. Это, естественно, послужило поводом к новым сценам.
Вскоре мать изменила тактику. Как-то в город приехал чиновник, которому она обещала, что Нижинский будет танцевать для венгерских солдат. Он отказался: «Я пленник и не могу танцевать для тех, кто убивает моих соотечественников, хотя считаю всех людей братьями. Я соглашусь танцевать для раненых только в том случае, если половина собранных средств будет передана России». Предложение было отклонено.
Слуги, видя отношение хозяев, отказывались нас обслуживать. Скоро нам пришлось большую часть работы делать самим, но мы ничего не имели против.
Кормили нас нерегулярно, второй завтрак иногда подавали в четыре или в пять, и я видела, что Вацлав слабеет.
Отчим никогда не упускал случая рассказать содержание очередных военных бюллетеней, с триумфом заявляя: «Сегодня мы взяли в плен двадцать тысяч русских» или: «Сегодня весь Преображенский полк – семьдесят тысяч человек – утонул в водах Мазурских озер». Услышав подобное, Вацлав делался мертвенно-бледным и уходил из дома. Я отправлялась на его поиски. Несколько часов он бродил по лесу один, страдая от сознания, что тысячи людей ежедневно убивают друг друга и не в его силах ни помочь, ни помешать этому безумию. Он не мог даже заниматься любимым искусством и приносить людям радость. Его идеалы гуманности, добра, дружбы разрушились. Дягилев предал его. Все, что было для него свято, рухнуло, ушло безвозвратно.
Иногда вечером мы ходили к тете Поли. Приходилось пользоваться черным ходом, чтобы не причинять ей неприятностей, но у нее мы чувствовали себя в безопасности. Она относилась к Вацлаву как к артисту, а не как к врагу. Вместе с друзьями она делала сигареты для Красного Креста, а мы помогали им. Интеллектуальные разговоры в доме тетки являлись единственной отдушиной для Вацлава в эти долгие, томительные месяцы вынужденного плена.
Было начало 1915 года, и победы австро-венгерской армии становились все реже. У моего отчима теперь почти не находилось поводов для хвастовства, что не облегчало нашего положения. Мы были по-прежнему полностью изолированы от внешнего мира. Я знала, что Вацлав счастлив в браке, и он никогда не винил меня в том, что произошло с нами. Этой зимой полностью предоставленные друг другу, несмотря на все выпавшие на нашу долю невзгоды, мы были счастливы, совершенно счастливы.
Между тем Кирина кормилица становилась все мрачней и мрачней. Ее жениха послали на фронт. Она собиралась выйти замуж и завести собственного ребенка, но война нарушила ее планы.
Когда наступила весна, мы удлинили наши прогулки, и благодаря Вацлаву я научилась любить природу. Каждый цветок, каждое дерево имело для него смысл. Он находил в них выражение совершенной красоты, которую заставил понимать и меня.
Наши сбережения быстро уменьшались, кредитная карточка в парижском банке, конечно, утратила силу, приходилось пользоваться наличными деньгами, которые в то время были крайне скудны.
Однажды шеф полиции заметил, что мы явились на регистрацию очень усталыми. Мы объяснили, что у нас больше нет денег на экипаж, а скоро не сможем оплачивать и кормилицу. Он посоветовал обратиться к американскому консулу, занимавшемуся делами интернированных русских. Нашим единственным доходом было пособие в тридцать форинтов в месяц на троих. Но тут произошло, что называется, чудо. В последнее время моим главным занятием стала упаковка и распаковка чемоданов; мне казалось, что скоро мы сможем уехать. Перетряхивая одежду Вацлава, я неожиданно обнаружила во внутреннем кармане смокинга несколько сот золотых франков – целое состояние по тем временам, учитывая высокий обменный курс.
Зимними вечерами мы вместе читали произведения Толстого, Чехова, Пушкина, и передо мной раскрывалась сокровищница русской литературы. Вацлав стремился донести до меня не только стиль, но и глубокий смысл этих книг. Как прекрасно он объяснял переживания Нехлюдова в «Воскресении», самоотверженную любовь Катюши Масловой! Это был народ Вацлава, люди, которые чувствовали, думали и любили так же бескорыстно, как он сам. Я понимала его, но не могла не сознавать, особенно во время чтения «Записок из Мертвого дома» Достоевского, что обрекла Нижинского на такую же судьбу. Его дни проходили в полной оторванности от мира и от искусства. Когда я жалела мужа, он храбро отвечал: «Другие умирают, да и страдают гораздо больше. Я храню искусство в душе; никто и ничто не может отнять его у меня. Счастье в нас самих; мы носим его с собой, где бы ни были».
Естественно, Вацлав радовался победам русской армии, переживал, когда на помощь австриякам были посланы немецкие войска. Мы знали, что если Будапешт будут бомбить, в доме моей матери расквартируют немецких и австрийских офицеров, и как тогда Вацлав один, будучи пленником, сможет защитить меня от неизбежного внимания военных?
Огорчало нас и то, что в последнее время Кира сделалась беспокойной. Мы не понимали почему, пока однажды утром я не обнаружила причину: кормилица почти не давала ей молока. На мой вопрос, в чем дело, она нагло ответила: «Я узнала, что ваш ребенок – русский, поэтому ему лучше умереть от голода. Мой жених воюет с русскими. Я не собираюсь больше кормить вашу дочь». Я расплакалась, умоляя ее не уходить. Где мне найти другую кормилицу? Вацлав, узнав причину моих слез, спокойно и твердо приказал кормилице уйти, а мне сказал: «Не волнуйся, я позабочусь о дочке». И сдержал слово. Поехал в город к детскому врачу, вернулся с ним, держа под мышкой книгу об уходе за грудными детьми и стерилизатор. С необыкновенной тщательностью он простерилизовал и подготовил бутылочки, наполнил коровьим молоком и с того дня кормил Киру сам.
Вацлав вырезал для нее из дерева маленькие игрушки и раскрашивал их, используя только безопасные краски. Казалось, он предусматривал все – перекрасил детскую и мебель в ней; вместо белой, больничного типа комнаты она стала местом обитания героев русских волшебных сказок.
Моя кузина Лиля де Маркуш, ученица знаменитого Соера, превосходно играла на фортепиано. У нее было доброе сердце, она понимала, что значит для Вацлава жизнь без искусства, и поэтому предложила играть ему каждый день. В его голове сразу же возникли идеи нового сочинения. Он мечтал о создании балета на средневековый сюжет. Угловатая пластика танцев этого периода удивительно точно передавала художественную концепцию Нижинского. Он показал несколько частей нового балета, напомнившие мне позы скульптур на готических соборах. Естественно, Вацлаву хотелось, чтобы к балету была специально написана музыка, но в то время это было невозможно. Поэтому ему пришлось использовать сочинения немецких композиторов, как требовала задуманная композиция балета. Когда Лиля заиграла поэму Штрауса «Тиль Уленшпигель», Вацлав живо заинтересовался, сразу же зрительно представив себе балет. Он услышал именно то, что хотел. Он снова задумал использовать массовые пляски, но не так, как в «Весне», а заставляя двадцать танцовщиков синхронно выполнять одно и то же движение. Где и когда этот балет мог быть поставлен? В то время мы и не думали об этом. Вацлав явно изменился – снова сделался озорным, и я видела, как его лицо время от времени озарялось радостью. Иногда он исполнял для нас цыганские танцы, преображаясь в страстную, огненную дикарку: все тело дрожит и трепещет, плечи ходят ходуном, а потом принимался имитировать балерин из Мариинки, особенно похоже изображая Кшесинскую, но больше всего мы любили, когда Вацлав показывал, как флиртуют крестьянские девушки, танцуя со своими кавалерами. У него была неподражаемая манера бросать кокетливые взгляды и изгибаться так сладострастно, что это доводило зрителей почти до экстаза.
Много месяцев подряд я наблюдала за тем, как он с необычайной тщательностью что-то рисовал и неустанно считал такты. Иногда по ночам я просыпалась и видела Вацлава, все еще склонившегося над письменным столом. Мать жаловалась, что он расходует слишком много электричества. Я заинтересовалась его работой, напоминавшей чертежи и геометрические фигуры, но не бывшей ни тем, ни другим. Вацлава радовал мой внезапно пробудившийся интерес, он объяснил, что пытается создать систему записи танцев, фиксирующую все человеческие движения; говорил, что веками знаменитые балетмейстеры и танцовщики старались найти решение этой проблемы, но так и не сумели: «Музыку можно записать и слова тоже, а танцы, к сожалению, нельзя. Именно поэтому самые ценные композиции утрачиваются и забываются».
Еще он объяснил, что музыка и искусство движений очень похожи и подчиняются одним и тем же законам. Различие состоит в том, что они поступают в мозг разными путями – одни через слух, другие визуально, но на самом деле теория гармонии и того, и другого основана на тех же принципах. Нижинский создал теорию танца и каждый день, проверяя пригодность своей системы для практического применения, учил меня записи танцевальных па.
Русская армия отступала, и война казалась бесконечной. Моя мать стала еще раздражительней в общении с Вацлавом и во всем, что случалось в доме, винила его – сначала втайне, потом открыто. Испортился автоматический нагреватель воды. «Его, должно быть, сломал господин Нижинский», – заявил дворецкий, и мать запретила Вацлаву принимать ванну и пользоваться горячей водой. Стены прихожей покрылись плесенью – «Господин Нижинский занес глину из сада с пледом ребенка и заразил это место», — сказали слуги.
А однажды пропала материна кошка, толстая, старая обыкновенная кошка. Мой кузен, живший на соседней вилле, страстный охотник, дрессировал собак. Эти собаки терпеть не могли нашу кошку и гоняли ее, когда только могли. Как-то, возвратившись из города, мать узнала, что кошки нигде нет, и пришла в ярость:
«Это Вацлав! Он, должно быть, убил бедное животное». Вацлав, закрыв глаза, сидел неподвижно, напоминая тибетского ламу. Все бросились искать пропажу. «Вот она, наша дорогая Мими!» – дворецкий показал на дерево, в ветвях которого спряталась кошка, а собака моего кузена лежала неподалеку в засаде, карауля ее. Но и это не подействовало на мать. С перекошенным от ярости лицом она закричала Вацлаву: «Ты мерзавец, ты  проклятый русский! Это ты сделал! Убирайся из моего дома, глупый акробат, жалкий циркач!»
Через секунду Вацлав взлетел на второй этаж, в Кирину комнату – в тишину, к своему ребенку, прочь от всей этой ненависти и мерзости. Но мощный голос тещи настигал его и там: «Презренный фигляр!» Я не находила себе места: почему мать так несправедлива? Почему так ненавидит Вацлава? Неизменно вежливый и уважительный с ней, вначале он готов был отдать ей сыновнюю любовь, а когда я жаловалась на нее, всегда говорил: «Это твоя мать, ты не имеешь права судить ее».
Я не могла больше выносить этого кошмара и на следующий день бросилась к шефу полиции, умоляя его отправить нас в лагерь для перемещенных лиц. «Я подумаю, что можно сделать, – сказал он. – Но Нижинский – штатский человек и не может быть послан в такой лагерь. Это против международных правил, которые я не могу нарушить».
Я попросила Вацлава позволить мне поехать в Вену проконсультироваться с профессором Халбаном. Он не хотел отпускать меня, боясь, что если меня обнаружат, то арестуют и накажут. Но я настаивала. Ведь я венгерка, это моя родина, мой язык. Почему меня должны обнаружить? До Вены четыре часа поездом, я легко могла съездить туда и вернуться в тот же день. Вацлав проведет это время у тети Поли, которая не любила мою мать и прекратила с ней всякие отношения после смерти моего отца много лет назад, так что дома не заметят моего отсутствия.
Я успешно осуществила задуманный план. Села в поезд и днем прибыла в Вену. Пока все шло хорошо, но самое трудное ждало впереди. Я должна была увидеться с крестным отцом, его превосходительством Таллочи, бывшим в то время одним из пяти членов Военного совета, заседающего в военном министерстве. Как проникнуть туда незамеченной? Я решила рискнуть. При входе меня остановил вооруженный солдат. Я сказала: «Я крестница его превосходительства Таллочи, мне нужно срочно его увидеть». Меня провели внутрь, и я попросила дежурного офицера передать записку крестному с просьбой принять меня. Через несколько минут крестный вышел. Лицо его было серьезным и строгим, но как только мы остались одни, он сказал: «Ты русская подданная. Я арестую тебя и отправлю в тюрьму. Как тебе пришло в голову проникнуть в военное министерство, когда наши доблестные войска сражаются в Перемышле!» Затем он поцеловал меня и похлопал по плечу:
«Мне нравится твоя смелость и преданность мужу. Так и должно быть, так венгерские женщины и вели себя на протяжении всех веков. Нет, послать вас в лагерь для военнопленных нельзя, лучше перевести в какое-нибудь местечко в Богемии, где русских любят, — чехи всегда были за союзников. Или обменять вас в России на других пленных. Я подумаю, что можно сделать.
Конечно, я знаю твою мать, она замечательная женщина, в юности я даже был влюблен в нее. Великая актриса, но как теща – бр!.. могу себе представить. Ты, глупое дитя, разве не понимаешь? Не знаешь человеческую психологию? Твоя мать – большая актриса, всю жизнь прожила в Венгрии. Ее успех никогда не переходил границ страны, потому что она играла по-венгерски. Искусство твоего мужа универсально, его знают и им восхищаются во всем мире. Мать просто ревнует, может быть, бессознательно, но не в состоянии контролировать себя. Я намерен лично отчитать ее во время следующего приезда в Будапешт. Она не имеет права плохо обращаться с нашим пленником, тем более с одним из самых драгоценных. – Он озорно улыбнулся. – Ты не представляешь, сколько коронованных особ и представителей нейтральных стран обращалось к нам. Но до тех пор, пока твой муж так ценен для них и для России, мы собираемся требовать за него большую цену».
Я узнала, что они торгуются с Россией через международную организацию Красного Креста, стараясь обменять Вацлава на пять офицеров австрийской армии – генералов, полковников и майора. Таллочи сказал, чтобы я возвращалась в Будапешт и спокойно ждала, и дал мне пропуск, дабы избежать неприятностей на обратном пути. Несколько оставшихся часов я провела у моего свояка. Он из собственного опыта знал темперамент моей матери и нашу семейную ситуацию. Кроме того, его очень огорчала обстановка на фронте. Эрик Смедес был датчанином и через дипломатическую миссию обещал послать сведения о нас моей свекрови в Петербург и постараться получить ответ. Свое обещание он выполнил.
Я не изменила наше положение, но принесла надежду. Кира делала первые шаги, начала бормотать «татака», что на ее собственном русском языке означало «папа». Вацлав обожал дочь, и она платила ему тем же. Никто, кроме отца, не интересовал девочку. Вацлав играл с Кирой часами: подкидывал ее вверх к неописуемой радости малышки, валялся с ней в траве, они вместе вырезали из дерева лошадок и уток. Девочка любила прыгать в кроватке, изгибаясь всем тельцем. «Видишь, она будет танцевать, она уже танцует!» — восхищался Вацлав. Но настоящую радость он испытал, когда однажды утром, сидя на его руках, Кира начала очень ритмично двигать руками и головой в такт звукам уличной шарманки. «Моя маленькая Камарго!» — восклицал счастливый Вацлав.
Проходили недели, и новый луч надежды принесло письмо леди Рипон, переправленное через границу одним нашим испанским другом, приехавшим в Австро-Венгрию со специальной миссией. Она очень эмоционально писала о том, как старалась предупредить нас об опасности войны, как несчастна была, когда ее дорогому Вацлаву пришлось пройти через это ужасное испытание, что борется за наше освобождение; нас обязательно освободят – все ее друзья стараются помочь нам. Леди Рипон расспрашивала о «нашей маленькой балерине», как она называла Киру, рассказывала о своем госпитале, о том, как больно и страшно смотреть на все, что принесла война. «Никогда больше я не смогу смеяться после того, как насмотрелась на человеческие страдания. В эти безнадежные дни ваше искусство остается единственным прекрасным воспоминанием. Стоило жить, чтобы увидеть его», – говорилось в письме.
Вацлав избегал моей матери, и они почти не разговаривали друг с другом. Теперь ее осенила новая идея. Она посоветовала Вацлаву изменить гражданство, стать венгром, поляком – кем угодно. Вацлав отказался: «Я родился в России и бесконечно благодарен своей стране, которая сделала меня артистом, и останусь русским до конца».
Он очень переживал, что не имел возможности танцевать, а упражняться в одиночку ему было недостаточно. Часто муж кружился в танце вместе со мной, напевал мелодию прелестного вальса из «Евгения Онегина» Чайковского. Вацлав вальсировал очень ритмично, отбивая счет «на три», как танцевали во времена классического венского вальса в 1830-х годах.
В эти долгие месяцы вынужденного заточения мы очень хорошо узнали характер друг друга, что вряд ли было бы возможно при других обстоятельствах. Вацлав формировал мое мировоззрение и влиял на мое отношение к искусству и жизни. Он открыл мне неограниченные возможности человеческого интеллекта и постоянно подавал новые мысли из неисчерпаемого источника своих творческих идей. Я расспрашивала Вацлава о его родителях, о детстве, годах, проведенных в балетном училище. Он рассказал мне об этой школе, где был так счастлив. Затем поведал о дружбе с Сергеем Павловичем и той огромной любви, которую испытывал к нему: «Я никогда не пожалею ни о чем, что сделал, поскольку верю: весь жизненный опыт, который мы приобретаем, если он имеет целью найти истину, возвышает человека. Я не жалею о моих отношениях с Дягилевым, даже если они противоречат общепринятым этическим нормам». Он вспоминал, как на корабле, плывущем в Южную Америку, впервые почувствовал, что ошибался в понимании любви, и им овладело непреодолимое желание отправиться в Сибирь и жить жизнью монаха-отшельника. Но танцевать – танцевать он бросить не мог!
– А затем я встретил тебя, – признался он. – На самом деле я заметил тебя в зимний день в Будапеште, когда ты в черном бархатном платье сидела в уголке, с таким обожанием наблюдая за мной на репетиции. Я видел, ты боготворишь мое искусство. Это поразило меня: избалованная девушка из общества и обладает душой. Позднее, когда Сергей Павлович сказал, что собирается взять тебя в труппу, я посоветовал ему так и сделать. Затем я наблюдал за тобой и, когда на корабле ты говорила о Вагнере и своей любви к музыке, стоя рядом со мной и глядя на воду, я решил на тебе жениться.
– Но ведь ты рисковал. Я могла оказаться кокеткой, пустышкой, ведь ты даже не знал моего имени.
– Я знал о тебе все. С первого мгновения, когда увидел тебя, знал, что мы созданы друг для друга. Ты очень молода, сейчас я для тебя – весь мир. Мы связаны узами брака, но только сами можем сделать их воистину священными. Это возможно в том случае, если мы всегда будем откровенны друг с другом. Каждый имеет право иногда не владеть собой. Ты обещала любить меня, быть мне верной. Но как можно обещать навсегда сохранить это чувство? Если встретишь человека, которого полюбишь больше меня, ты должна прийти и сказать мне. Если он окажется достойным, я не буду мешать твоему счастью. Не думай, что ты не свободна оттого, что замужем.
Мы были так счастливы, что я постоянно боялась – вдруг что-нибудь случится. Для меня Вацлав был товарищем, другом, братом, мужем, любовником. Он понимал мои настроения, мои мысли и желания и интересовался всем, что занимало меня. Никто из друзей так не разделял мои чувства, как Нижинский. Он обладал способностью проникнуть в душу женщины, относился ко мне с огромным уважением и естественностью. Я сознавала, что живу с человеком необыкновенным, но сам он никак это не подчеркивал. С ним невольно забывалось, что он – Нижинский. В любви так же, как и в искусстве, Вацлав был поистине Велик.


Ромола Нижинская
Воспоминания "Вацлав Нижинский"
 Пер. с англ. Н. Кролик

Наверх

для просмотра всех выпусков журнала щелкните здесь

Шире круг N1 2016

Шире круг N2 2016

Шире круг N3 2016

Шире круг N6 2015

Шире круг N5 2015

Шире круг N4 2015

Шире круг N3 2015

Шире круг N2 2015

Шире круг N1 2015

Шире круг N6 2014

Шире круг N5 2014

Шире круг N4 2014

Шире круг N3 2014

Шире круг N2 2014

Шире круг N1 2014

Шире круг N6 2013

Шире круг N5 2013

Шире круг N4 2013

Шире круг N3 2013

Шире круг N2 2013

Шире круг N1 2013